[де:КОНСТРУКТОР] Восток-5 - Александр Лиманский

Глава 8

Кот скулил. Здоровой левой рукой он вцепился себе в волосы и тянул их, сжимая пальцы в кулак, и грязные слипшиеся пряди торчали между костяшек. Загипсованная правая прижималась к груди, и гипс уже посерел от пота.

Тусклая красная лампа на потолке еле светила, превращая скрюченную фигуру Кота в судорожный кукольный театр. «Мамонт» трясло на корнях, которые выпирали из раскисшей земли, как вены на руке старика, и каждый толчок бросал людей на скамьях из стороны в сторону. Дизель ревел за переборкой, заглушая ливень, но не заглушая Кота.

Пахло мокрой псиной. Шнурок сидел под скамьёй, вылизывая лапу, и от его чешуйчатой шкуры несло чем-то звериным, мускусным, что смешивалось с машинным маслом.

Дюк шумно выдохнул через нос. Щёлкнул предохранителем дробовика, и короткий сухой звук прозвучал в тесном отсеке как точка в конце предложения. Опустил ствол к полу.

Встал. Скамья под ним облегчённо скрипнула. Здоровяк сделал шаг к Коту, разминая огромные кулаки, и костяшки хрустнули, как грецкие орехи:

— Босс, дай я ему здоровую руку сломаю. Он всё зубами нарисует.

Голос ровный, без злости. Дюк предлагал решение проблемы с той же интонацией, с какой слесарь предлагает заменить прокладку. Профессиональный подход к ломке конечностей.

Джин сидел неподвижно. Руки скрещены на груди, глаза полуприкрыты, дыхание ровное. Он берёг энергию. Понимал, что впереди будут вещи, на которые стоит тратить силы, и истерика контрабандиста в этот список не входила.

Динамик интеркома захрипел, и голос Фида ворвался в отсек:

— Командир! Я еду вслепую! Снаружи грязевое месиво, радар пустой! Дайте маршрут, или мы в болото улетим!

Три проблемы одновременно. Как обычно. В сапёрном деле это называется «каскадный отказ», когда одна неисправность тянет за собой вторую, вторая третью, и если не расставить приоритеты в первые десять секунд, каскад превращается в лавину, а лавина в братскую могилу.

Приоритет первый: маршрут. Приоритет второй: Кот. Приоритет третий: они совпадают.

Я поднял левую руку. Открытая ладонь повернулась к Дюку. Жест, который не нуждался в переводе. Стоять. Это моя работа.

Дюк остановился. Кулаки разжались. Он отступил на полшага, но остался стоять, нависая над Котом с другой стороны, создавая тень, которая ложилась на контрабандиста, как вторая крышка гроба.

Я тяжело опустился на скамью напротив Кота. Сервоприводы в ногах загудели на низкой ноте, принимая вес «Трактора», и металлическая скамья просела, жалобно звякнув креплениями. Правое колено при сгибании выдало знакомый хруст, который уже стал моей визитной карточкой, как скрип двери в фильме ужасов.

Я снял ШАК-12 со спины. Отстегнул ремень, перекинул карабин через голову, уложил на колени. Массивное оружие легло на бёдра знакомой, успокаивающей тяжестью, и в красном свете тактической лампы вороненая сталь ствола казалась чёрной, как нефть.

Медленно, методично проверил фиксацию магазина. Пальцы нащупали защёлку, надавили. Щелчок. Магазин сел плотнее на миллиметр. Я отпустил затворную раму, и она лязгнула, досылая патрон, и этот металлический лязг заполнил весь отсек, отразился от бронированных стен и ударил Кота по нервам, как пощёчина.

Не потому что я собирался стрелять. А потому что звук передёргиваемого затвора в замкнутом пространстве действует на подсознание надёжнее любых слов.

Тридцать лет в зонах боевых действий научили меня одной простой вещи: паника боится ритуала. Когда рядом с тобой кто-то спокойно, размеренно готовит оружие, твой мозг переключается с истерики на подчинение, потому что где-то в рептильной части подкорки сидит понимание: этот человек контролирует ситуацию, а ты нет.

Я наклонился вперёд. Посмотрел Коту в глаза. Не сверху вниз, как секунду назад. На одном уровне. Глаза в глаза.

И заговорил тихо, монотонно, ровно, как говорят с паникёрами на минном поле, когда они уже наступили и стоят на нажимной пластине, и единственное, что удерживает их от рывка в сторону, это голос сапёра, который объясняет, что будет дальше.

— Дюк, — обратился я к нему, не сводя взгляда с Кота.

Здоровяк за спиной Кота шевельнулся.

— Положи руку на гидравлический рычаг кормовой аппарели.

Дюк нахмурился, бросил на меня быстрый взгляд, но послушался. Его огромная ладонь легла на красный рычаг у кормовой двери, и пальцы обхватили рукоятку, как обхватывают шею курицы перед тем, как свернуть.

Кот увидел это. Глаза метнулись к рычагу, потом обратно ко мне. Скулёж стих, сменившись прерывистым, рваным дыханием.

— Хочешь наружу? — спросил я. Голос ровный. Никакой угрозы. Просто вопрос. — Пожалуйста. Я не буду тратить на тебя патрон. Дюк дёрнет рычаг, аппарель опустится. Ты выйдешь.

Я помолчал. «Мамонт» качнулся, переваливаясь через очередной корень, и Кот стукнулся затылком о ребристую броню. Не заметил.

— Там кромешная тьма. Льёт дождь. У тебя свежий гипс, и от тебя несёт кровью на два километра. Местные апексы не убивают быстро, Кот. Они начнут жрать тебя с ног. Ты будешь орать в грязи минимум час, пока они не доберутся до горла.

Каждое предложение я произносил с паузой. Не для драматического эффекта. Для того, чтобы картинка успела нарисоваться в его голове. Паника работает на образах, и если хочешь переключить человека с одного страха на другой, нужно дать ему время увидеть.

— Или ты сидишь здесь. За двадцатью тоннами корпоративной стали. И показываешь дорогу, — я откинулся назад.

ШАК лежал на коленях, и мои пальцы покоились на цевье, расслабленные, спокойные. Ничего показного. Просто человек с оружием, который предлагает выбор.

— Выбирай. Прямо сейчас. Дюк, готовь рычаг, — велел я.

Дюк чуть сдвинул рычаг. Гидравлика отозвалась коротким шипением, и кормовая аппарель дрогнула, просев на полсантиметра.

В образовавшуюся щель хлестнул сырой ночной воздух, напитанный дождём, гнилью и чем-то тяжёлым, мускусным, чем пахли джунгли Красной Зоны, когда в них водилось что-то крупное и голодное.

Кот смотрел на рычаг. Капли пота катились по его лицу, и в красном свете лампы они казались каплями крови, медленными, тяжёлыми, прочерчивающими дорожки по грязной коже. Он сглотнул, и кадык дёрнулся вверх-вниз, и этот звук, влажный, громкий, глоток ужаса, был слышен в отсеке отчётливее, чем гул дизеля.

Дрожащая рука отпустила волосы. Пальцы разжались, и слипшиеся пряди упали на лоб. Кот открыл рот, чтобы что-то сказать…

Но в этот момент интерком взорвался:

— КОНТАКТ! СПРАВА! МАТЬ ВА…

Голос Фида утонул в грохоте.

Удар пришёлся в правый борт, и мир перевернулся. И сделал это не метафорически.

«Мамонт» встал на левые колёса. Двадцать тонн бронированной стали оторвались от земли правой стороной, и на мгновение, на одно невыносимо длинное мгновение, внутри отсека исчезла гравитация.

Тело «Трактора» оторвалось от скамьи, и я повис в